Когда я начала эту работу, у меня не было заранее придуманного образа. В процессе гончарки верхняя часть сложилась сама — в складках неожиданно появилось лицо, и я просто последовала за этим жестом. В этот момент я почувствовала себя не единственным автором, а соавтором: глина предложила свой путь, а я согласилась его услышать.

Тело я выстраивала постепенно. Отсутствие одной груди стало не знаком потери, а точкой честного взгляда на опыт, который проходит изменённое тело. Рука на месте отсутствующей груди возникла как естественный жест — о заботе и попытке удержать целостность в новом состоянии.

Эта скульптурная ваза для меня — о трансформации, которая не разрушает, а переопределяет. О форме, которая пережила деформацию и всё же осталась живой и выразительной. О тихой стойкости и способности видеть красоту в изменённом теле. Это работа о примирении с собой — уже другой, но не сломанной; о жизни, которая продолжается здесь и сейчас.

Сибирь многоголосна: в её тишине живут разные интонации — от низкого, глубокого звучания земли до лёгких, светлых вибраций природы.

Моя серия портретных ваз-кашпо «Два голоса Сибири» — это попытка передать два состояния региона через образы-хранители, которые не столько «говорят», сколько слушают пространство.

Человеческое тело — сосуд. Оно удерживает эмоции, воспоминания, страсти и страхи. Шибари здесь — не эротика, а язык формы, способ подчеркнуть хрупкость и силу, уязвимость и структуру. Верёвка становится линией, графикой на теле глины.

В этой работе я пыталась соединить две своих страсти: к глине и современному макраме.